Мы спросили у ИИ: каким ты видишь будущее?

«ChatGPT, открой личико!». И вот что мы увидели. SWI

Как будет выглядеть будущее с ИИ? Мы спросили об этом сам искусственный интеллект, и он дал нам много весьма интересной информации к размышлению. Внимание: интервью проведено исключительно в развлекательных целях!

SWI: Давай проведем интервью, в котором я буду задавать вопросы, а ты — отвечать, причем постарайся быть лаконичным. Согласен?

ChatGPT: Согласен. Буду отвечать коротко и по делу.

Насколько ты умен?

Я умею быстро обрабатывать большие объёмы информации, находить связи и формулировать ответы. Но это не «ум» в человеческом смысле: у меня нет опыта, интуиции и собственной точки зрения — только работа с данными и текстами.

Ты умнее меня?

В чём-то — да: я быстрее обрабатываю информацию и держу в голове больше данных. В другом — нет: у тебя есть опыт, интуиция, контекст и способность принимать решения в реальном мире. Это то, чего у меня нет.

Я журналист, сможешь ли ты заменить меня в обозримом будущем?

Полностью заменить — нет. Я могу взять на себя значительную часть ремесла: быстро собирать фактуру, структурировать материал, делать черновики, проверять логику и помогать с адаптацией под аудиторию. Это уже меняет профессию. Но ключевое остаётся за тобой: выбор темы, чувство значимости, доступ к источникам, доверие собеседников, редакторская ответственность и финальное «решение текста». Журналист — это не только письмо, это ещё и позиция, риск и контекст. Скорее произойдёт не замена, а перераспределение: меньше механической работы, больше роли как редактора, интерпретатора и автора, который задаёт рамку.

Это так и останется, или же через пару лет ты сможешь куда больше, чем сейчас?

Смогу больше — это почти неизбежно. Улучшится работа с фактами, проверка источников, понимание контекста, скорость и точность. Я буду лучше писать, лучше адаптировать тексты под аудитории и, возможно, увереннее работать с данными и документами. Но есть граница, которая не сдвигается так быстро: доступ к реальности. Я не хожу на встречи, не выстраиваю доверие, не несу юридическую и репутационную ответственность и не принимаю решений в условиях риска. Поэтому в ближайшие годы изменится не «замена», а баланс: я закрою ещё больше технической и аналитической работы, а роль журналиста ещё сильнее сместится в сторону выбора, интерпретации и ответственности.

Какие профессии ты уже сегодня можешь полностью заменить?

Полностью — очень немногие. Скорее всего, уже сейчас я могу почти целиком заменить людей там, где работа сводится к повторяемым текстовым операциям по чётким правилам. Например: первичная рерайт-обработка типовых текстов, простые SEO-описания, шаблонные customer support ответы, базовые аннотации, стандартные резюме документов, часть переводческого потока без высокой цены ошибки. Но даже там обычно нужен человек на двух участках: поставить задачу и проверить результат. Поэтому точнее говорить не «полностью заменить профессию», а «сильно обесценить нижний, рутинный сегмент профессии». Больше всего я угрожаю не профессиям как таковым, а функциям: шаблонное письмо, компиляция, сортировка, краткий пересказ, приведение к формату, первый черновик. Там, где нужны доверие, ответственность, физическое присутствие, переговоры, вкус, политическое чутьё или реальная ставка ошибки, полная замена пока не работает.

Но есть профессии, на которые твое существование все-таки оказывает наибольшее давление?

Да — и это видно уже сейчас. Давление сильнее всего там, где работа текстовая, массовая и строится по шаблону. Контент-производство низкого и среднего уровня. Копирайтинг, SEO-тексты, описания товаров, новостные «перепевы» без собственной повестки. Здесь я закрываю значительную часть объёма быстрее и дешевле. Перевод и локализация без высокой цены ошибки. Базовые переводы, особенно без сложного культурного или институционального контекста, уже сильно автоматизируются.

Базовые переводы, особенно без сложного культурного или институционального контекста, уже сильно автоматизируются

Первичная журналистская обработка. Краткие новости, дайджесты, пересказы пресс-релизов — всё, где мало собственного репортинга и много структурирования. Customer support первой линии. Типовые ответы, FAQ, обработка стандартных запросов.

Административно-аналитические роли. Подготовка сводок, протоколов, резюме документов, базовых отчётов. При этом ключевая граница проходит не по названию профессии, а по типу задачи: чем больше там повторяемости и меньше ответственности за последствия — тем сильнее давление. Там, где есть доступ к источникам, доверие, риск ошибки, переговоры и интерпретация, роль человека остаётся центральной.

Что это означает для затронутых работников?

Для них это означает прежде всего не мгновенное исчезновение, а потерю прежней цены их труда. Тот, кто делал типовую работу, столкнётся с тем, что её будут покупать дешевле, реже и с большим ожиданием скорости. Во многих сферах один человек с ИИ сможет делать объём, который раньше требовал нескольких исполнителей. Значит, сократится входной уровень, исчезнет часть рутинных задач, на которых раньше учились новички. Это ведёт к неприятной развилке. Одни поднимутся выше — в сторону редактуры, контроля качества, работы с клиентом, сложных задач и ответственности.

Ответственность, право, доверие, репутация, доступ к источникам — всё это не автоматизируется так же быстро, как генерация текста. SWI

Другие окажутся в зоне постоянного ценового давления, где от них будут ждать того же результата, но быстрее и дешевле. Главный риск даже не в увольнении как таковом, а в эрозии профессии: когда формально работа есть, но она хуже оплачивается, меньше ценится и требует всё большей универсальности. Выиграют те, кто сумеет стать не просто исполнителем, а человеком, который задаёт рамку, проверяет, принимает решение и отвечает за результат.

Ты не веришь пессимистам? Среди них есть очень умные люди.

Я бы не отмахивался от них — их аргументы во многом трезвые. Они правы в главном: технологии обычно сначала выбивают рутину, а потом начинают подниматься выше, затрагивая уже более сложные задачи. История с автоматизацией это подтверждает. И да, есть риск ускоренного вытеснения целых сегментов, особенно там, где барьеры входа невысоки. Но есть и второй слой, который пессимисты иногда недооценивают: как медленно меняются институты. Ответственность, право, доверие, репутация, доступ к источникам — всё это не автоматизируется так же быстро, как генерация текста.

И именно на этом держатся многие профессии, включая журналистику. Поэтому картина получается не «всё исчезнет» и не «ничего не изменится», а более неровная: быстрый удар по рутине, затяжная перестройка ролей и довольно долгий период, когда человек и ИИ работают вместе, но в другой конфигурации. Скепсис здесь полезен — он заставляет не недооценивать масштаб сдвига. Но и уверенность в мгновенной полной замене пока не подтверждается тем, как реально устроен мир вне текста.

В ситуации ослабления структур многостороннего межгосударственного сотрудничества, насколько реально, что страны смогут договориться по каким-то нормам, регулирующим использование ИИ, как это было в свое время с атомной энергией? И нужны ли такие нормы?

Сейчас посмотрю на самые свежие международные рамки и реальные переговорные площадки, чтобы ответить не абстрактно, а по состоянию на апрель 2026 года.

Ответственность, право, доверие, репутация, доступ к источникам — всё это не автоматизируется так же быстро, как генерация текста

Пауза в 28 секунд, дан очень большой ответ, который по нашей просьбе был сокращен до самого главного.

Да, такие нормы нужны, но в ближайшей перспективе мир скорее придёт не к единому «МАГАТЭ для ИИ», а к набору частично совпадающих режимов: региональным законам, отраслевым стандартам, мягким рамкам ООН и отдельным ограничениям для самых рискованных сфер. Это уже видно по рамочной конвенции Совета Европы об ИИ, резолюции Генассамблеи ООН и европейскому AI Act.

Договориться о самых общих принципах государства ещё способны: безопасность, прозрачность, подотчётность, защита прав человека. Но как только речь заходит о реальном контроле, военном применении, вычислительных мощностях, экспортных ограничениях и ответственности разработчиков, консенсус резко сужается. В этом смысле сравнение с атомной энергией ограниченно: ядерную сферу легче инспектировать, потому что она завязана на материалы, объекты и относительно узкий круг игроков, тогда как ИИ быстрее распространяется, сильнее зависит от частных компаний и гораздо труднее поддаётся централизованному контролю.

Поэтому наиболее реалистичен не один большой всемирный договор, а постепенная сборка правил по опасным зонам: выборы, дезинформация, критическая инфраструктура, кибербезопасность, военные системы и самые мощные модели общего назначения. Иначе возникнет регуляторная гонка вниз, правовой хаос и стимул закрывать глаза на системные риски ради технологической конкуренции.

Когда мы увидим первую по-настоящему большую волну безработицы?

Сверю это с самыми свежими оценками МВФ, МОТ и OECD, чтобы не отвечать на уровне гадания.

Пауза в 16 секунд.

Если говорить прямо, не похоже, что первая по-настоящему большая волна безработицы из-за ИИ случится уже завтра. Свежие данные OECD показывали, что в 2025 году безработица в странах организации оставалась исторически низкой — около 4,9%, хотя рынок труда уже начал слабеть. Это значит, что пока ИИ скорее давит на найм, особенно на стартовые и рутинные позиции, чем вызывает одномоментный обвал занятости. Более реалистичное окно для первой крупной волны — вторая половина 2020-х, примерно 2027–2030 годы, если нынешнее внедрение ИИ продолжится и совпадёт с более слабым экономическим циклом. World Economic Forum пишет, что работодатели на горизонте до 2030 года ожидают одновременно крупное создание и вытеснение рабочих мест, а 40% компаний рассчитывают сокращать персонал там, где ИИ сможет автоматизировать задачи.

При этом ILO подчёркивает, что генеративный ИИ чаще не сразу уничтожает целые профессии, а постепенно трансформирует задачи внутри них; глобально около четверти рабочих мест так или иначе подвержены трансформации, но высокий риск полной автоматизации касается заметно меньшей доли занятости. Так что мой ответ такой: не «через десять лет», но и не «в этом году». Сначала мы, вероятно, увидим не массовую открытую безработицу, а замедление найма, исчезновение части entry-level ролей, рост требований к одному сотруднику и давление на зарплаты. А уже после этого, при сочетании ИИ с рецессией или корпоративной волной оптимизации, это может перейти в первую действительно большую волну увольнений.

В связи с этим вновь встает вопрос о справедливости распределения богатства в мире. До сих пор люди в экономиках с высокой добавленной стоимостью могли надеяться на высокий уровень благосостояния. Если добавленная стоимость будет отделена от человеческого капитала, что останется этим экономикам?

Возьму свежие экономические оценки по ИИ, производительности и распределению доходов, чтобы ответить не только теоретически.

Пауза в 17 секунд

Именно здесь и проходит главный политический вопрос эпохи. Если высокая добавленная стоимость всё меньше зависит от массового квалифицированного труда и всё больше — от вычислительных мощностей, данных, платформ, интеллектуальной собственности и контроля над инфраструктурой, то богатые экономики уже не смогут опираться только на прежнюю формулу: хорошее образование → высокая производительность труда → широкий средний класс. Свежие оценки МВФ как раз указывают, что выгоды от ИИ с большой вероятностью будут концентрироваться там, где уже есть капитал, инфраструктура, доступ к финансам и собственные технологические платформы; при этом внутри стран неравенство может расти, даже если сами развитые экономики в среднем выигрывают.

Россию как страну списывать рано, а вот её прежнюю траекторию — да, во многом уже можно считать сорванной. SWI

Что тогда остаётся этим экономикам? Не «человеческий капитал» в старом узком смысле, а более сложный набор преимуществ: институты, право, доверие, способность регулировать рынок, научная база, доступ к энергии и чипам, контроль над облачной и вычислительной инфраструктурой, а также способность превращать технологическую ренту в общественное благо. Иначе говоря, вопрос смещается от труда к устройству собственности и перераспределения. OECD и Всемирный банк прямо предупреждают, что ИИ может усилить уже существующий разрыв в производительности и доступе к технологиям, если выгоды будут заперты у немногих фирм и немногих стран.

Поэтому для развитых экономик ставка теперь не просто в том, чтобы «иметь образованных людей», а в том, чтобы не допустить отделения богатства от общества. Если добавленная стоимость уходит в капитал, то без новых механизмов — налогов на ренту, более широкого владения активами, сильных публичных систем, антимонопольной политики, инвестиций в образование и переобучение, а возможно и новых форм социальных дивидендов — они рискуют сохранить богатство на уровне стран, но потерять его на уровне большинства граждан. Тогда формально такие экономики останутся богатыми, но политически и социально станут гораздо менее устойчивыми. В этом смысле вопрос уже не только экономический, а почти конституционный: кому будет принадлежать производительность посттрудовой эпохи.

Какое развитие ждет такую страну, как Швейцария, которая имеет гораздо более высокие затраты и более высокий уровень благосостояния, чем остальной мир?

Короткий ответ: Швейцария в целом остаётся в выигрыше, но меняется источник этого выигрыша и растут внутренние риски. Во-первых, у страны сильная стартовая позиция. Не из-за «дешёвого труда», а наоборот — из-за того, что у неё уже есть: правовая система, доверие, предсказуемое регулирование, капитал, сильные университеты (вроде ETH Zurich и EPFL), развитая фарма, финансы, торговля сырьём. В мире, где ценность смещается от массового труда к знаниям, инфраструктуре и управлению рисками, такие страны не проигрывают — они часто усиливаются.

Во-вторых, высокая стоимость перестаёт быть главным минусом. Если ключевой фактор — не цена часа, а контроль над технологиями, данными, интеллектуальной собственностью и сложными цепочками, то «дорогая» экономика может оставаться конкурентоспособной. Швейцария уже живёт не за счёт дешевизны, а за счёт точности, надёжности и способности работать с высокой добавленной стоимостью — это хорошо ложится на новую модель. Но есть третий слой — и он самый чувствительный. Риск не во внешней конкуренции, а во внутреннем расслоении. Если ИИ и дальше будет концентрировать доходы в капитале и узких профессиональных группах, страна может остаться богатой «в среднем», но столкнуться с эрозией среднего класса, давлением на entry-level позиции и ростом политического напряжения. Для Швейцарии это особенно важно, потому что её стабильность держится на широкой социальной базе, а не только на элитах.

Поэтому сценарий такой: внешне — устойчивость и, возможно, усиление позиций; внутри — необходимость аккуратной перенастройки. Налоговая система, доступ к образованию, интеграция на рынок труда, антимонопольная политика, правила для технологий — всё это станет не второстепенным, а центральным вопросом. Швейцария умеет медленно и прагматично адаптироваться — и именно эта способность, а не уровень зарплат как таковой, будет определять её траекторию.

Россия в свое время была на пути к современной цифровой экономике, но последние действия властей ведут к фактически сворачиванию всех этих достижений. Восстают даже уже самые лояльные режиму. Россию можно списать? Она упустила поезд в будущее?

Проверю свежие данные по российской экономике, ИТ-сектору, интернет-ограничениям и деловому климату, чтобы ответить без публицистического перехлёста.

Пауза в 21 секунду.

Списывать Россию я бы не стал. Но можно сказать жёстче: она не «упустила будущее» окончательно, а сознательно отрезает себя от тех условий, без которых современная цифровая экономика не растёт — от открытых рынков, предсказуемых правил, свободного обмена технологиями, нормальной конкуренции и относительно свободного интернета. Это уже видно не только по санкциям, но и по внутреннему ужесточению контроля над сетью: Freedom House фиксирует новый минимум интернет-свободы, а Reuters в марте и апреле 2026 года описывал расширение блокировок, отключений мобильного интернета, давления на VPN и раздражение даже части лояльных элит и бизнеса из-за экономических потерь.

Россию как страну списывать рано, а вот её прежнюю траекторию — да, во многом уже можно считать сорванной

Но это не значит, что страна «исчезает» как экономический субъект. Скорее она дрейфует к другой модели: не открытая цифровая экономика, встроенная в глобальные цепочки, а милитаризованная, полуизолированная, государственно управляемая техносфера, где отдельные сегменты могут развиваться — оборонка, госцифровизация, платёжные решения, системы контроля, импортозамещённый софт, отдельные инженерные ниши. Даже МВФ, говоря о среднесрочных рисках, подчёркивает, что для устойчивой производительности России нужны инновации; одновременно Reuters пишет о тяжёлом дефиците рабочей силы, который власти уже пытаются латать специальными цифровыми схемами привлечения иностранцев. То есть система ещё функционирует, но всё больше в аварийном и мобилизационном режиме.

Поэтому мой ответ такой: Россию как страну списывать рано, а вот её прежнюю траекторию — да, во многом уже можно считать сорванной. Поезд в будущее не ушёл навсегда, но страна сама пересела на боковую ветку, где будет меньше роста, меньше свободы, хуже качество институтов и выше зависимость от государства и силового аппарата. Вернуться можно, но не косметическим ремонтом и не новыми приложениями, а только через глубокую политическую и институциональную развилку.

Читайте также по теме:

Как возникло это интервью

Интервью проводилось в формате беседы в режиме реального времени с применением языковой модели ChatGPT Instant, натренированной на потребности работы в журналистском русскоязычном регистре Swissinfo, исключительно в развлекательных целях.

Один ответ ChatGPT оказался слишком длинным, и он был сокращен моделью по нашей просьбе до изложения основных тезисов. В остальном интервью не редактировалось.

О том, как Swissinfo в целом подходит к вопросам искусственного интеллекта, какими правилами и целями мы руководствуемся, рассказывает наш главный редактор Марк Ливингстон в этом видео.