Почему разработка новых лекарств обходится всё дороже

Каждый препарат, которому удалось выйти на рынок, фактически несёт на себе расходы и на множество других проектов, завершившихся неудачей. Dan Dunkley / Keystone

Разработка новых лекарств всегда была делом дорогим и рискованным. Но за последнее десятилетие затраты заметно выросли. Что произошло?

О чем статья: кратко!

Европа пользуется преимуществом более низких цен на лекарства, тогда как американский рынок приносит фармкомпаниям непропорционально большую часть доходов от инновационных препаратов.

В этом смысле претензия Дональда Трампа к Европе имеют основания. Но называть Европу просто «безбилетным пассажиром» было бы неверно.

Европейские страны и компании сами финансируют исследования и остаются важными центрами разработки новых лекарств.

Президент США Дональд Трамп уже неоднократно обвинял европейские государства в том, что они фактически пользуются результатами американских инвестиций в исследования и разработки, не неся при этом сопоставимых затрат. По его словам, именно высокие доходы фармацевтических компаний на американском рынке во многом и финансируют разработку новых лекарств, которыми затем пользуются и в Европе, а там, де, за инновационные препараты платят гораздо меньше.

Он также утверждает, что Европа должна платить больше за инновационные препараты. Но чтобы понять, насколько обоснован этот аргумент, сначала нужно разобраться, сколько сегодня вообще стоит создание нового лекарства и почему эти расходы увеличиваются. Портал Swissinfo разбирает цифры и выясняет, из чего складывается стоимость разработки новых препаратов и где на самом деле создаются фармацевтические инновации. А при чём тут Швейцария? При том, что эта страна является одной из ведущих фармацевтических держав мира.

По расчётам консалтинговой компании DeloitteВнешняя ссылка, сделанным на основе данных от 20 крупнейших биофармацевтических компаний мира, в 2024 году разработка одного нового препарата стоила в среднем 2,23 млрд долларов, или примерно 1,8 млрд швейцарских франков. Это на 65% больше, чем в 2014 году, а с поправкой на инфляцию — примерно на 25%. Этот показатель рассчитывается следующим образом: совокупные расходы компаний на исследования и разработки делят на число препаратов, которым удалось выйти на рынок.

При расчёте учитываются и расходы на все препараты-кандидаты, которые так и не дошли до рынка. Расходы увеличились у 12 из 20 крупнейших фармкомпаний, а значит, речь идёт не об отдельных исключениях, а об общей тенденции в отрасли. Но почему же разработка лекарств дорожает? Вот три главные причины.

Современные лекарства становятся сложнее — и их разработка обходится дороже

На протяжении десятилетий самыми продаваемыми лекарствами были сравнительно простые химические соединения в форме таблеток — от статинов, снижающих уровень «плохого» холестерина, до обезболивающих препаратов. «Теперь же фармкомпании всё чаще работают по более сложным направлениям: специализированным препаратам, генной терапии и высокоспециализированному лечению небольших групп пациентов». На это указывает Аманда Коул (Amanda Cole), один из руководителей британской некоммерческой организации Office of Health Economics. Один из наиболее известных примеров — иммунотерапевтический препарат Keytruda, применяемый при лечении онкологических заболеваний. Другие примеры — препараты на основе РНК, включая мРНК-вакцины против Covid-19, а также клеточная и генная терапия. Как говорит Аманда Коул, Они могут приносить пациентам реальную пользу, но одновременно создают серьёзные научные и экономические проблемы.

Также по теме:

Раньше разработчики лекарств чаще воздействовали на процессы в организме, которые наука уже достаточно хорошо понимала. Сегодня новые лекарства всё чаще создают для воздействия на процессы, которые учёные пока понимают не до конца, — например, на аномально свёрнутые белки, связанные с болезнью Альцгеймера, или на конкретные генетические мутации при редких видах рака. Поэтому ещё до того, как препарат можно будет впервые испытать на пациентах, исследования занимают больше времени и требуют более значительных лабораторных расходов.

Значительная часть современных исследований приходится на биологические препараты. В отличие от обычных химических лекарств, их производят с использованием живых клеток или организмов. К этой группе относятся, например, инсулин и многие современные противоопухолевые препараты. Такие препараты очень чувствительны. В ходе производства даже небольшое отклонение температуры от заданного режима или даже микроскопическое загрязнение могут испортить целую партию препарата, поэтому на каждом этапе производства фармкомпаниям приходится вкладывать значительные средства в контроль качества. Более высокие производственные расходы в итоге увеличивают и общую стоимость разработки препарата.

Клинические тесты стали сложнее и дороже

Изменились не только сами лекарства. Клинические исследования и тесты стали масштабнее, в их рамках собирают намного больше, чем раньше, информации, а подходящих участников-пробандов найти стало гораздо труднее. По оценке американского исследовательского центра Tufts Center for the Study of Drug DevelopmentВнешняя ссылка, который уже несколько десятилетий изучает фармацевтическую отрасль, прямые текущие расходы на проведение клинического исследования третьей фазы составляют в среднем около 55 700 долларов в день.

Кроме того, сегодня результаты клинических исследований должны убедить сразу многих заинтересованных игроков. Регуляторам нужны подробные доказательства безопасности и эффективности данного препарата. Страховые компании и национальные системы здравоохранения хотят понимать, в каком отношении находятся стоимость и польза данного препарата. Врачам и пациентам тоже необходимы данные, позволяющие решить, стоит ли этот препарат назначать и применять на практике.

В 2025 году типичный протокол исследования третьей фазы, то есть подробный план проведения клинического исследования, предусматривал в среднем 19 конечных точек. Так называют заранее определённые показатели, по которым исследователи оценивают результаты применения препарата. По данным исследования Tufts, это на 30% больше, чем в 2012 году. Но ещё значительное увеличился объём информации, которую приходится собирать и анализировать.

В 2012 году в ходе среднего исследования третьей фазы получали около 929 000 отдельных значений — например, результаты анализов крови, данные медицинской визуализации, сведения о симптомах, которые сообщали сами пациенты, и показатели жизненно важных функций организма. К 2025 году их количествоВнешняя ссылка приблизилось к шести миллионам. Каждая дополнительная биопсия или магнитно-резонансная томография, равно как и проведение исследования ещё и в иностранном государстве, означает новые согласования и увеличивает объём организационной работы.

Но масштаб исследования — лишь одна часть проблемы. Всё сложнее становится найти и пациентов, подходящих для участия в испытаниях, и это также повышает затраты. По мере того, как лекарства становятся всё более узконаправленными, круг подходящих пациентов соответственно сужается. При этом исследователям всё равно необходимо набрать достаточно участников, чтобы получить статистически надёжные результаты. Особенно заметна эта проблема в онкологии и при изучении редких заболеваний — именно на этих направлениях сегодня сосредоточена значительная часть фармацевтических исследований.

«Если заболевание встречается у одного человека из 100 000, то фармацевтическим компаниям просто неинтересно (разрабатывать необходимые лекарства)». Aylin Elci, Swissinfo

По данным международной аналитической и исследовательской компании IQVIA, на онкологию сейчас приходится 41% всех клинических исследований, при этом 74% онкологических исследований, начатых в 2024 году, были посвящены препаратам для лечения редких видов рака. Например, новый препарат против рака лёгкого сегодня, как правило, испытывают не на всех пациентах с этим диагнозом. В исследование могут включать только людей с определённой мутацией опухоли, на конкретной стадии заболевания и с определённым набором биомаркеров.

Из-за этого набор участников становится всё менее эффективным. Исследования показывают, что 81% пациентов, которых направляют на отбор для участия в исследованиях редких заболеваний, в итоге не соответствуют установленным критериям. Даже среди тех, кто проходит первичный отбор, более половины впоследствии не доходят до этапа рандомизации — случайного распределения участников между исследуемыми группами. Поэтому компаниям приходится обследовать огромное число пациентов, чтобы найти необходимое количество подходящих участников клинических исследований.

Для этого нередко требуются дорогостоящие процедуры и анализы — биопсия, генетическое секвенирование или определение биомаркеров. Если набрать необходимое число участников не удаётся, разработчикам приходится менять протокол исследования, например, смягчать критерии отбора пробандов или подключать к тестам дополнительные исследовательские центры. Изменения протокола приходится заново подавать на рассмотрение регуляторным органам, что ведёт к дополнительным расходам и задержкам.

Неудачи обходятся очень дорого, а вероятность успеха снижается

Вероятность того, что разработка нового препарата завершится успехом, сейчас заметно снизилась, а ведь каждая неудача обходится чрезвычайно дорого. По данным Deloitte, двадцать крупнейших биофармацевтических компаний только в 2024 году потратили совокупно около 7,7 млрд долларов на клинические исследования препаратов, разработку которых впоследствии пришлось прекратить. Согласно анализу данных за 2014–2023 годы, проведённому аналитической компанией Citeline на основе её базы данных Biomedtracker, вероятность того, что препарат, дошедший до первой фазы клинических исследований, в итоге выйдет на рынок, снизилась до 6,7%.

Это самый низкий показатель за всё время наблюдений. Для сравнения: в авторитетном и многократно цитированном исследовании 2014 года, опубликованном в журнале Nature Biotechnology, этот показатель оценивался в 10,4%. Сложным этапом остаётся и вторая фаза клинических исследований: успешно её проходят лишь 28% препаратов. Но даже на третьей фазе, самой продолжительной и дорогостоящей стадии испытаний, успехом заканчиваются лишь 55% исследований. Именно поэтому средняя стоимость разработки одного успешного лекарства получается столь высокой.

Каждый препарат, которому удалось выйти на рынок, фактически несёт на себе расходы и на множество других проектов, завершившихся неудачей. При этом, как уже упоминалось, фармацевтические компании всё чаще работают с заболеваниями, причины и механизмы развития которых наука пока понимает не до конца, а значит, и лечить их значительно сложнее. Показательный пример — препарат гантенерумаб (gantenerumab) от швейцарской компании Roche, который разрабатывался для лечения болезни Альцгеймера. В 2014 году первое исследование препарата третьей фазы завершилось неудачей.

После этого компания Roche возобновила программу разработки, стала испытывать более высокие дозы препарата и запустила ещё два международных исследования третьей фазы. В них приняли участие почти 2 000 пациентов в 30 странах. В конце 2022 года оба исследования снова завершились неудачей. Компания Roche никогда не раскрывала полную стоимость этой программы. Однако два столь крупных международных исследования, продолжавшихся несколько лет, почти наверняка обошлись компании в несколько сотен миллионов долларов. Все эти расходы в итоге пришлось просто списать.

Счетов почти не видно

При этом независимо проверить стоимость разработки конкретного лекарства по-прежнему очень трудно: фармацевтические компании редко раскрывают информацию о том, сколько именно они потратили на тот или иной препарат. Большинство оценок стоимости разработки представляют собой средние показатели, полученные с помощью различных расчётных моделей.

При этом сами модели могут сильно отличаться друг от друга в зависимости от того, какие расходы в них включают: только прямые фактические затраты, расходы на неудачные проекты или также стоимость капитала, который на многие годы оказывается вложен в исследования. Недостаточная прозрачность становится особенно важным фактором, когда разговор переходит от стоимости разработки к розничной цене лекарства. «Из-за этого регуляторы не могут проверить, действительно ли цена конкретного препарата оправдана объёмом вложенных в него средств».

На это указывает Патрик Дюриш (Patrick Durisch), отвечающий за политику в сфере здравоохранения в швейцарской НКО Public Eye. По мнению Северина Штудера (Severin Studer) из швейцарской страховой компании Helsana, более прозрачная информация о затратах усилила бы позиции государственных регулирующих органов в рамках ценовых переговоров с производителями.

При этом действующая в Швейцарии система ценообразования формально не использует расходы на исследования и разработки как основу при принятии Федеральным ведомством здравоохранения (BAG) решений о включении препаратов в список лекарств, стоимость которых возмещается за счёт обязательного медицинского страхования (ОМС). У разработчиков есть веские причины не публиковать эти данные: они могут представлять интерес для конкурентов, их раскрытие может создавать юридические риски, а общие расходы трудно распределить между отдельными препаратами в портфеле компании.

В результате общественно важный вопрос (насколько подорожание разработки действительно оправдывает повышение цен на новые лекарства) обсуждается без данных о затратах на конкретные препараты, которые позволили бы дать на него однозначный ответ. Но что в итоге? американский рынок действительно заметно финансирует глобальную фарму, но из этого ещё не следует, что Европа просто «едет зайцем». Чтобы проверить тезис о европейском «free-riding», необходимо понять, кто платит за лекарства, кто финансирует НИОКР и где именно создаются инновации.

Ответ на эти вопросы содержатся в наших прежних статьях по ссылкам:

Перевод с английского. Русскоязычная версия под редакцией НК, ИП, АП.