Какую роль играет наука в швейцарской демократии — и за её пределами?

В феврале 2025 года учёные из университетов и Национальных институтов здравоохранения США (National Institutes of Health, NIH) вышли на протест в Вашингтоне против масштабного сокращения финансирования. John McDonnell / Keystone

Наука пользуется в Швейцарии исключительно высоким доверием общества. Однако высокий авторитет научного знания ставит и более сложный вопрос: где проходит граница между научной экспертизой и политическим решением и насколько эта граница зависит от политического устройства государства?

Многие годы именно полиция пользовалась в Швейцарии наибольшим доверием населения. Это показывают результаты исследования «Безопасность» (Sicherheit),Внешняя ссылка ежегодно проводимого Высшей технической школой Цюриха (ETH Zürich). Но теперь на первом месте в этом рейтинге оказалась наука. Историк науки Наоми Орескес (Naomi Oreskes) из Гарвардского университета считает это «хорошей новостью». По её мнению, такие результаты показывают, что швейцарская общественность ценит «качественную информацию» больше, чем американская.

Исследование Sicherheit измеряет уровень доверия к науке начиная с 2018 годаВнешняя ссылка. Тогда авторы исследования объясняли появление этой новой на тот момент категории тенденциями, особенно заметными именно в США. Но и в таких странах, как Швейцария, пандемия коронавируса превратила роль науки в обществе в предмет политических споров. Политолог Эри Берцу (Eri Bertsou) рассказывает, что риторика первых месяцев пандемии сразу заставила её насторожиться. В Университете Санкт-Галлена она занимается, в частности, исследованиями «технократии» — представления о том, что политические решения должны в большей степени основываться на экспертном знании.

Весной 2020 года тогдашний премьер-министр Великобритании Борис Джонсон (Boris Johnson) обосновывал решения своего правительства лозунгом Follow the Science, то есть «Следуйте науке». «Тогда я сразу подумала: ничего хорошего в этом нет», — вспоминает Эри Берцу. Причём её насторожил не сам выбранный политический курс, а определённый артикль в английской формуле — the science, словно «существует некий один-единственный научный ответ, которому нужно просто следовать. Но тогда такого ответа просто не существовало. Новые данные поступали постоянно, исходные предположения корректировались. Соответственно, по ходу пандемии менялись научные оценки и модели».

Когда правительства затем меняли политику борьбы с пандемией, ответственность за перемены они нередко возлагали на науку «именно потому, что ранее правительства утверждали, будто бы следуют ей». Представление о том, что наука способна дать однозначные ответы на политически сложные вопросы, может казаться очень привлекательным. Но задача науки, подчёркивает Эри Берцу, состоит в том, чтобы предоставлять свои выводы в качестве основы для демократической дискуссии: «Решение должны принимать те, кому потом жить с последствиями (решений, принятых по итогам этих дискуссий)».

По словам Эри Берцу, лозунг Follow the Science создавал впечатление, будто политические решения можно непосредственно вывести из научных данных и выводов: «Тем самым размывается граница между научным консультированием и политической ответственностью». Эри Берцу отмечает, что во многих странах люди всё сильнее расходятся в своём отношении к науке, однако характер этих разногласий зависит от конкретного политического и общественного контекста. Например, после окончания холодной войны в странах Восточной Европы скептически к науке относились прежде всего представители левых политических взглядов.

В самом начале пандемии тогдашний премьер-министр Великобритании Борис Джонсон (Boris Johnson) ежедневно обращался к населению. На снимке — его выступление в воскресенье, 22 марта 2020 года. Ian Vogler / Keystone

Сегодня распределение таких настроений там стало больше напоминать Западную Европу. Там, как и в США, скепсис по отношению к науке чаще встречается среди правых. Похожая картина наблюдается и в Швейцарии: исследование Sicherheit показывает, что чем правее политические взгляды данного респондента, тем ниже его доверие к науке. При этом общий высокий уровень доверия к науке в Швейцарии Эри Берцу не удивляет: «Я предполагаю, что, когда слишком многое очень трудно предсказать, людям особенно нужна какая-то точка опоры». Данные международного исследования в 68 странахВнешняя ссылка, в котором участвовала Эри Берцу, показывают также, что многие люди хотели бы, чтобы учёные активнее участвовали в политике.

Дефицитный ресурс

О доверии сегодня часто говорят как о дефицитном ресурсе. Снижение доверия людей к общественным структурам и институтам во многих странах в последние годы действительно может вызывать обеспокоенность. В Швейцарии, однако, сравнительно высоким остаётся доверие и к политике, и к органам власти. Эри Берцу предлагает посмотреть на доверие несколько иначе: по её мнению, оно не исчезает, а перемещается — почти как энергия согласно закону её сохранения: «Доверие относительно, его нужно куда-то направлять».

Тот, кто перестаёт доверять политике, может перенести это доверие, например, на какую-то популистскую фигуру — или же на науку. Если политическая система воспринимается людьми как коррумпированная, то некоторые начинают надеяться на экспертов, считая их людьми «вне системы». Именно здесь и возникает привлекательность идеи технократического правления. Она, как и призыв Follow the Science, может опираться на обещание, будто существует объективно правильная политика, которую можно научно обосновать.

Когда наука служит авторитарной власти

В авторитарных системах между наукой и властью, по словам политолога Ральфа Вебера (Ralph Weber), который изучает Китай в Базельском университете, зачастую нет того критического напряжения, которое характерно для демократий. «В Китае, наоборот, наука должна служить инструментом партийного управления», — говорит он. Ральф Вебер считает неслучайным и то, что многие авторитарные режимы нередко тяготеют к технократическому пониманию науки: представление о том, что для любой проблемы существует одно оптимальное решение, хорошо сочетается с управлением сверху.

Технократы при авторитарной власти

Авторитарное государство вовсе не обязательно отвергает профессиональную экспертизу. Напротив, ему могут быть нужны квалифицированные экономисты, финансисты и управленцы, способные поддерживать работу сложной современной экономики. Юджин Хаски ещё в 2010 году характеризовал российскую политическую систему как особую разновидность авторитаризма с ярко выраженными технократическими чертами.

В России 2000-х и 2010-х годов такую роль во многом играли люди, которых принято было называть «системными либералами», — экономисты и государственные управленцы рыночного направления, остававшиеся внутри системы по мере того, как она становилась всё более авторитарной. Среди наиболее известных фигур этого круга были бывший министр финансов Алексей Кудрин и председатель Центрального банка Эльвира Набиуллина. Историк Тобиас Руппрехт в вышедшем в 2026 году исследовании российских экономистов показывает, как перед такими специалистами постепенно возникал выбор между политическим несогласием, уходом из системы и продолжением профессиональной работы внутри неё.

Особенно наглядно границы власти технократа проявились после начала полномасштабной войны России против Украины в феврале 2022 года. По данным Bloomberg, Эльвира Набиуллина тогда пыталась уйти с должности главы Центрального банка, однако Владимир Путин не принял её отставку. Центральный банк предупреждал, что санкции и ограничения в области внешней торговли приведут к снижению ВВП, увеличению инфляции и переходу российской экономики на военные рельсы.

Глава Центрального банка может объяснить политическому руководству экономические последствия войны, санкций или государственных расходов и предложить меры, позволяющие сохранить устойчивость финансовой системы. Но решение о том, начинать ли войну, к компетенции технократа не относится. Политическая власть определяет цель — технократу остаётся искать наиболее рациональный способ справиться с её последствиями. Именно поэтому профессиональная компетентность сама по себе не делает политическую систему более демократической. Технократ может обладать значительной свободой в выборе инструментов и одновременно почти не иметь влияния на политические цели государства.

Литература

Eugene Huskey, Elite Recruitment and State-Society Relations in Technocratic Authoritarian Regimes: The Russian Case — о технократической природе российского авторитаризма.

Tobias Rupprecht, Russian Liberals and the Rise of Authoritarian State Capitalism, 2000–2022 — о «системных либералах», включая Кудрина и Набиуллину, внутри путинской системы.

Иногда такая система действительно может быть эффективной. Но одной из сильных сторон науки в демократиях остаётся открытая дискуссия. «Мы можем спорить даже о том, в чём, собственно, заключается проблема. Авторитарные же государства этот этап пропускают. Режим определяет сверху: проблема вот в этом и в этом, и всё», — говорит Ральф Вебер. В своей научной и консультационной работе Ральф Вебер постоянно сталкивается с вопросом, с кем и на каких условиях можно сотрудничать. Современная наука интернациональна, однако в разных политических системах её роль и представление о собственной миссии могут существенно различаться. Для таких стран, как Швейцария, это создаёт вполне практическую дилемму.

С одной стороны, как говорит Ральф Вебер, необходимо и дальше «оставаться среди лидеров глобальной конкуренции за знания и инновации». С другой стороны, международное научное сотрудничество не должно в долгосрочной перспективе способствовать дальнейшему ослаблению демократии. По мнению Ральфа Вебера, ответ состоит в том, чтобы сохранять открытость, но не быть наивными. Для этого необходимо максимально хорошо понимать политический и институциональный контекст научного сотрудничества. Обмен знаниями, исследования и совместные проекты должны оставаться возможными. Но, как говорит Ральф Вебер, «если кто-то занимается исследованиями в области гидравлики вместе с китайскими партнёрами, то он должен понимать, что для данного конкретного проекта означает отсутствие чёткой границы между гражданскими и военными исследованиями».

Иначе, добавляет он, не стоит потом удивляться тому, что результаты собственной работы могут быть потом использованы при создании баллистических ракет большой дальности. При этом, рассуждая о рисках международного научного сотрудничества, Ральф Вебер уже не ограничивается авторитарными государствами вроде Китая. Его беспокоят и демократии, внутри которых усиливаются авторитарные тенденции, — например Индия или США. За последние десятилетия доля демократических государств в мире сократилась. Особенно внимательно Ральф Вебер сейчас следит за происходящим в США. «Мы очень наглядно видим, как меняется страна, которая традиционно была одним из важнейших партнёров в сфере науки», — говорит он.

От YouTube до Трампа: новые вызовы для вузовской науки

Ральфа Вебера удивляет высокий уровень доверия к науке в Швейцарии. По его наблюдениям, с распространением цифровых платформ скептическое отношение к науке, напротив, стало куда заметнее. Когда он сам учился в университете, ему было непросто возражать своему профессору. Сегодня интернет и социальные сети позволяют гораздо легче подвергать сомнению общественные авторитеты. «Но одновременно становится всё легче подменять знание мнением. В худшем случае я нахожу на YouTube что-то, что подтверждает мою точку зрения, а затем объявляю это знанием», — говорит Ральф Вебер.

По его мнению, вузовской науке приходится реагировать на все эти изменения. «Она должна показывать обществу свою ценность и найти такой уровень изложения, который позволил бы понятно объяснить публике, как возникает научное знание», — говорит Ральф Вебер. Например, объяснять, почему гуманитарные и социальные науки часто производят знание иначе, чем исследования, результаты которых можно подтвердить лабораторным экспериментом, или чем объективно установленный факт отличается от обоснованной интерпретации.

Лучше объяснять обществу, что именно даёт ему наука, призывает и историк науки Наоми Орескес (Naomi Oreskes) из Гарвардского университета. По её мнению, многие учёные просто не умеют должным образом реагировать на всё более острые разногласия вокруг науки и снижение доверия к ней среди части населения США. Лидерам научного сообщества, считает она, следует вместе с представителями таких дисциплин, как социология и политология, задуматься о том, как наука может лучше отвечать потребностям людей и яснее показывать, «как наша работа помогает обществам, в которых мы живём».

Май 2026 года: учёные НИИ Eawag (Дюбендорф) работают в забродных костюмах в горном водоёме у деревни Чамут (Tschamut) в кантоне Граубюнден. Keystone / Gaetan Bally

Наоми Орескес рассматривает науку ещё и как силу, способную противостоять авторитарным тенденциям: «Наука как особая сфера человеческой деятельности представляет угрозу для авторитарных правительств, потому что она является источником независимого мышления и тем самым потенциально может становиться источником независимого голоса». При этом Наоми Орескес оговаривается, что далеко не все учёные и не во все времена выступали в защиту демократических принципов.

По её мнению, наука в целом опирается на определённые ценности, важнейшей из которых остаётся поиск истины. Высокий уровень доверия к науке она считает оправданным, поскольку у науки есть «механизм выявления и исправления ошибок». Такое доверие, по её словам, необходимо ещё и потому, что наука ставит сложные вопросы, на которые никто из нас не способен ответить в одиночку. В исследовании Sicherheit уровень доверия к науке во все годы наблюдений оставался выше, чем уровень доверия к швейцарскому правительству.

Читайте также:

Перевод с немецкого. Русскоязычная версия под редакцией НК, ИП, АП.